Греция Культура и искусство Материал к походу

Наша лодка — «Philomila», или Экскурс в древнегреческую мифологию

Поделись с друзьями

Philomela and Prokna
Macron
Coupe à figures rouges
Credit:
Photo (C) RMN-Grand Palais (musée du Louvre) / Hervé Lewandowski

«Вы, может быть, думаете, что название роли не играет? Ошибаетесь, молодой человек! Имя для корабля — то же, что фамилия для человека», — поговаривал капитан Врунгель. И с ним невозможно не согласиться. Всякий раз, бронируя новую лодку, мы обращаем внимание на ее имя. Вот на Канарах, допустим, есть лодки под названием «Vodka», «Tequila», «Rum». Возьмешь не подумав судно с таким названием и весь поход будешь уберегать экипаж от повального пьянства! Или на Корфу наша яхта носила имя «Rascal», что в переводе означает «забияка, шалун». Тут уж надо держать ухо востро, мало ли что этому сорванцу придет в голову! В Греции нам также попадались лодки с женскими мифологическими именами. Ну, если это «Афина», «Афродита» или еще какая-либо богиня высшей олимпийской квалификации, тут все понятно. С одной стороны, на такой лодке нас могут ждать суровые испытания, но с другой — мы получаем грозного, но все же надежного покровителя.
Некоторые же имена яхт заставляют проводить не только литературные или мифологические исследования, но и всерьез задумываться о том, что нас ждет на борту такой лодки в будущем. Ведь капитан Врунгель говорил абсолютно правильные вещи. Ах, да! Яхта нашего майского похода 2017 года по Эгейскому морю носит имя «Philomila» («Филомела»).

Ваш Борис Тополянский

 

Словари объясняют значение имени Филомела, относя нас к двум греческим словам: φίλος (друг) и μέλος (мелодия, песнь).  Так же в Греции филомелой называли соловья. Но какая связь между греческим названием певчей птицы семейства воробьинообразных и женским именем одной из героинь древних легенд?

Основа истории о Филомеле такова. Фракийский царь Терей оказывает военную помощь афинскому правителю Пандиону, за что получает в жены его старшую дочь Прокну. Во Фракии у Терея и Прокны рождается сын Итис. Через пять лет после этих событий Терей вновь прибывает в Афины, выполняя просьбу своей супруги, пригласить в гости ее сестру Филомелу. Та, испросив разрешение у отца,  отправляется на корабле Терея во Фракию.

С момента встречи с Филомелой Терей проникается к ней страстью и после возвращения во Фракию обесчещивает ее и объявляет погибшей. Чтобы Филомела никому не смогла рассказать о происшествии, Терей вырезает ей язык. По истечении времени Прокна узнает об этом злодеянии, находит Филомелу, и сестры решают отомстить Терею. Прокна убивает своего сына Итиса и скармливает его плоть ничего не подозревающему Терею. Узнав о гибели сына, Терей пытается убить обеих женщин, но боги превращают их в птиц — ласточку и соловья. В птицу же превращают и Терея. Он становится удодом.

Это преамбула. Теперь попробуем проследить развитие сюжета.

 

Элизабет Гарднер. Филомела и Прокна / Elizabeth Jane Gardner – Art Renewal Center Museum

 

Самые ранние упоминания об истории Филомелы звучат у Гесиода (др.-греч. Ἡσίοδος), жившего в VIII—VII веках до н.э. и считающегося первым древнегреческим поэтом, о котором известно доподлинно. В своем произведении «Труды и дни» он упоминает о ласточке, связывая ее название с легендой:

Гесиод

Труды и дни

Следом за ним, с наступившей весною, является к людям
Ласточка-Пандионида с звенящею, громкою песнью;
Лозы подрезывать лучше всего до ее появленья.

В более позднем комментарии к трудам Гесиода, по-видимому, не дошедших до нашего времени, звучит следующее.

Гесиод говорил, что соловей — единственная птица, которая никогда не знает сна и вечно бодрствует, ласточка же бодрствует не всегда: она лишена сна наполовину. Такое возмездие несут они за совершенное злодеяние — нечестивую фракийскую трапезу.

(Элиаи, «Пестрые рассказы», XII, 20)

В переведенных и опубликованных произведениях Гесиода никаких дальнейших отсылок к Филомеле я не нашел.

Фактически, в самом начале нашей эры, между вторым и восьмым ее годами, Овидий пишет свои знаменитые «Метаморфозы», поэму в 15 книгах. В одном из томов он очень подробно описывает историю Филомелы, Прокны и Терея. Обратите внимание, с какой скрупулезностью Овидий сосредотачивает внимание читателя как на общих деталях повествования, так и на тех, что должны были усилить впечатление от жуткой истории в разыгравшемся воображении читателя.

Овидий

Метаморфозы

420 И в стороне от него, обращенных к двуморскому Истму.
Кто бы поверил тому? Вы одни не явились, Афины!
Долг помешала свершить им война: подвезенные с моря
Варваров диких войска мопсопийским стенам угрожали.
Царь фракийский Терей с приведенным на помощь отрядом

425 Их разгромил и победой обрел себе славное имя.
С ним, изобильным землей, и богатством, и силой живою,
Происходящим к тому ж от Градива, тогда породнился
Царь Пандион, ему Прокну отдав; но ни брачной Юноны,
Ни Гименея, увы, не видали у ложа, ни Граций.

430 Нет, Эвмениды для них погребальное пламя держали,
Нет, Эвмениды постель постилали для них, и, зловеща,
К кровле припала сова и над брачным сидела покоем.
Через ту птицу Терей и Прокна супругами стали,
Через ту птицу — отцом и матерью. Их поздравляла

435 Фракия, да и они воссылали богам благодарность.
В дни же, когда отдана была дочь Пандиона владыке
Славному и родился сын Итис — объявлен был праздник.
Не угадать, что на пользу пойдет! И год уже пятый
В вечной смене Титан довел до осеннего срока.

440 К мужу ласкаясь, тогда промолвила Прокна: «О, если
Только мила я тебе, отпусти повидаться с сестрою,
Иль пусть приедет сестра! Что скоро домой возвратится,
Тестю в том слово ты дай, — мне ценным будет подарком,
Ежели дашь мне сестру повидать». Он дает повеленье

445 В море спустить корабли, с парусами и веслами, в гавань
Кекропа входит Терей, к берегам уж причалил Пирея.
Вот повстречались они, и тесть ему правой рукою
Правую жмет; при знаках благих вступают в беседу.
Стал излагать он прибытия цель, порученье супруги,

450 Он обещанье дает, что гостья воротится скоро.
Вот Филомела вошла, блистая роскошным нарядом,
Больше блистая красой. Обычно мы слышим: такие
В чаще глубоких лесов наяды с дриадами ходят,
Если им только придать подобный убор и одежды.

455 И загорелся Терей, увидевши деву, пылает, —
Словно бы кто подложил огня под седые колосья
Или же лист подпалил и сено сухое в сеннице.
Дева прекрасна лицом. Но царя прирожденная мучит
Похоть; в тех областях население склонно к Венере.

460 Он сладострастьем горит, и ему и народу присущим.
Страстно стремится Терей подкупить попечение служанок,
Верность кормилицы; он прельстить дорогими дарами
Хочет ее самое, хоть целым пожертвовать царством,
Силой похитить ее и отстаивать после войною.

465 Кажется, нет ничего, на что бы захваченный страстью
Царь не решился. В груди сдержать он не может пыланья.
Медлить уж нет ему сил, возвращается жадной он речью
К Прокниным просьбам, меж тем о своих лишь печется желаньях, —
Красноречивым он стал от любви, когда неотступно

470 Больше, чем должно, просил, повторяя: так Прокна желает!
Даже и плакал порой, — так будто б она поручала!
Вышние боги, увы, — как много в груди человека
Тьмы беспросветной! Терей, трудясь над своим злодеяньем,
Все же как честный почтен и хвалим за свое преступленье.

475 Хочет того ж Филомела сама и, отцовские плечи
Нежно руками обняв, поехать с сестрой повидаться
Счастьем молит своим, но себе не на счастие молит!
Смотрит Терей на нее и заране в объятьях сжимает.
Видя лобзанья ее и руки вокруг шеи отцовой, —

480 Всё как огонь смоляной, как пищу для страсти безумной
Воспринимает; едва родителя дева обнимет,
Хочет родителем быть, — и тогда он честнее не стал бы!
Просьбой двойной был отец побежден. Довольна девица,
Бедная, благодарит, не зная о том, что обоим

485 Радостный ныне успех погибелен будет, — обоим!
Фебу немного трудов еще оставалось, и кони
Стали уже попирать пространство наклонного неба.
Царские яства на стол и Вакхову в золоте влагу
Ставят; мирному сну предают утомленное тело.

490 Царь одризийский меж тем, хоть она удалилась, пылает
К ней; представляет себе и лицо, и движенья, и руки,
Воображает и то, что не видел, — во власти желаний
Сам свой питает огонь, отгоняя волненьем дремоту.
День наступил; и, пожав отъезжавшего зятя десницу,

495 Девушку царь Пандион поручает ему со слезами.
«Дочь свою, зять дорогой, — побуждаем благою причиной,
Раз таково дочерей и твое, о Терей, пожеланье, —
Ныне тебе отдаю. И верностью, и материнской
Грудью молю, и богами: о ней позаботься с любовью

500 Отчей и мне возврати усладу моей беспокойной
Старости в срок: для меня — промедление всякое длинно;
Ты поскорей и сама, — довольно с Прокной разлуки! —
Если ты сердцем добра, ко мне возвратись, Филомела!»
Так поручал он ее и дочь целовал на прощанье,

505 И порученьям вослед обильные капали слезы.
Верности брал с них залог: потребовал правые руки,
Соединил их, просил его дочери дальней и внуку
Отчий привет передать и сказать, что крепко их помнит.
Еле последнее смог он «прости» промолвить, со словом

510 Всхлипы смешавши, боясь души своей темных предчувствий.
Лишь Филомела взошла на корабль расписной, и от весел
Море в движенье пришло, и земли отодвинулся берег,
Крикнул Терей: «Победил! со мною желанная едет!»
В сердце ликует, уже наслажденья не может дождаться

515 Варвар, взоров своих с Филомелы на миг не спускает:
Так похититель орел, Юпитера птица, уносит,
В согнутых лапах держа, в гнездо свое горное — зайца;
Пленник не может бежать, — добычей любуется хищник.
Вот и закончился путь; суда утомленные снова

520 На побережье своем. Но царь вдруг дочь Пандиона
В хлев высокий влечет, затененный лесом дремучим.
Там, устрашенную всем, дрожащую бледную деву,
В горьких слезах о сестре вопрошавшую, запер и тут же,
Ей злодеянье раскрыв, — одну и невинную, — силой

525 Одолевает ее, родителя звавшую тщетно,
Звавшую тщетно сестру и великих богов особливо.
Дева дрожит, как овца, что, из пасти волка седого
Вырвана, в страхе еще и себя безопасной не чует.
Иль как голубка, своей увлажнившая перышки кровью,

 

Tereus_Philomila

 

 

530 Жадных страшится когтей, в которых недавно висела.
Только очнулась, — и рвать разметенные волосы стала;
Точно над мертвым, она себе руки ломала со стоном;
Длани к нему протянув, — «О варвар, в деяньях жестокий!
О бессердечный! Тебя, — говорит, — ни отца порученья,

535 Ни доброта его слез, ни чувство к сестре, ни девичья
Даже невинность моя не смягчили, ни брака законы!
Все ты нарушил. Сестры я отныне соперницей стала,
Ты же — обеим супруг. Не заслужена мной эта мука.
Что ты не вырвал души у меня, чтоб тебе, вероломный,

540 Злоумышленье свершить? Что меня не убил до ужасных
Наших соитий? Тогда была б моя тень не повинна.
Все ж, если Вышние зрят, что сталось, коль что-нибудь значат
Чтимые боги и все не погибло со мною, заплатишь
Карой когда-нибудь мне! Сама я, стыдливость откинув,

545 Дело твое оглашу: о, только нашлась бы возможность!
В толпы народа пойду; и, даже в лесах запертая,
Речью наполню леса, пробужу сочувствие в скалах!
То да услышит Эфир и бог, коль есть он в Эфире!»
Тут от подобных речей возбудился в жестоком владыке

550 Гнев, и не меньше был страх. Двойной побуждаем причиной,
Высвобождает он меч из висящих у пояса ножен.
Волосы девы схватив, загнув ей за спину руки,
Узы заставил терпеть. Филомела подставила горло, —
Только увидела меч, на кончину надеяться стала.

555 Но исступленный язык, напрасно отца призывавший,
Тщившийся что-то сказать, насильник, стиснув щипцами,
Зверски отрезал мечом. Языка лишь остаток трепещет,
Сам же он черной земле продолжает шептать свои песни.
Как извивается хвост у змеи перерубленной — бьется

560 И, умирая, следов госпожи своей ищет напрасно.
Страшное дело свершив, говорят, — не решишься поверить! —
Долго еще припадал в сладострастье к истерзанной плоти.
Силы достало ему после этого к Прокне вернуться, —
Та же, увидев его, о сестре вопрошала. Но стоны

565 Лживые он издает и сестры измышляет кончину.
Было нельзя не поверить слезам. И Прокна срывает
С плеч свой блестящий наряд с золотою широкой каймою.
Черное платье она надевает, пустую гробницу
Ставит и, мнимой душе вознося искупления жертву,

570 Плачет о смерти сестры, не такого бы плача достойной.
Год завершая, уж бог двенадцать знаков объехал.
Но Филомеле как быть? Побегу препятствует стража.
Стены стоят высоки, из крепкого строены камня.
О злодеянье немым не промолвить устам. Но у горя

575 Выдумки много, всегда находчивость в бедах приходит.
Вот по-дикарски она повесила ткани основу
И в белоснежную ткань пурпурные нити воткала, —
О преступленье донос. Доткав, одному человеку
Передала и без слов отнести госпоже попросила.

580 Этот же Прокне отнес, не узнав, что таит порученье.
Вот полотно развернула жена государя-злодея,
И Филомелы сестра прочитала злосчастную повесть,
И — удивительно все ж! — смолчала. Скована болью
Речь, языку негодующих слов недостало для жалоб.

585 Плакать себе не дает: безбожное с благочестивым
Перемешав, целиком погружается в умысел мести.
Время настало, когда тригодичные таинства Вакха
Славят ситонки толпой; и ночь — соучастница таинств;
Ночью Родопа звучит бряцанием меди звенящей.

590 Ночью покинула дом свой царица, готовится богу
Честь по обряду воздать; при ней — орудья радений.
На голове — виноград, свисает с левого бока
Шкура оленья, к плечу прислоняется тирс легковесный.
Вот устремилась в леса, толпой окруженная женщин,

595 Страшная Прокна с душой, исступленными муками полной, —
Будто твоими, о Вакх! Сквозь чащу достигла до хлева,
И, завывая, вопит «эво́э!», врывается в двери,
И похищает сестру; похищенной, Вакховы знаки
Ей надевает, лицо плющом ей закрыла зеленым

600 И, изумленную, внутрь дворца своего увлекает.
Лишь поняла Филомела, что в дом нечестивый вступила,
Бедную ужас объял, и страшно лицо побледнело.
Прокна же, место найдя, снимает служения знаки
И злополучной сестры застыдившийся лик открывает.

605 Хочет в объятиях сжать. Но поднять Филомела не смеет
Взора навстречу, в себе соперницу сестрину видя.
Лик опустила к земле и, призвав во свидетели Вышних,
Клятву хотела принесть, что насилье виною позора,
Но лишь рука у нее, — нет голоса. И запылала

610 Прокна, и гнева в себе уж не в силах сдержать. Порицая
Слезы сестры, говорит: «Не слезами тут действовать надо,
Нужен тут меч, иль иное найдем, что меча посильнее.
Видишь, сама я на все преступленья готова, родная!
Факелы я разожгу, дворец запалю государев,

615 В самое пламя, в пожар искусника брошу. Терея,
Я и язык, и глаза, и члены, какими он отнял
Стыд у тебя, мечом иссеку, и преступную душу
Тысячью ран изгоню! Я великое сделать готова, —
И лишь в сомнении — что?» Пока она так говорила,

620 Итис к матери льнул — и ее надоумил, что́ может
Сделать она. Глядит та взором суровым и молвит:
«Как ты похож на отца!» И уже не прибавив ни слова,
Черное дело вершит, молчаливой сжигаема злобой.
Но лишь приблизился сын, едва обратился с приветом

625 К матери, шею ее ручонками только нагнул он,
Стал лишь ее целовать и к ней по-ребячьи ласкаться,
Все же растрогалась мать, и гнев перебитый прервался,
И поневоле глаза увлажнились у Прокны слезами.
Но, лишь почуяв, что дух от прилившего чувства слабеет,

630 Снова от сына она на сестру свой взор переводит.
И на обоих смотря очередно: «О, тронет ли лаской
Он, — говорит, — коль она молчит, языка не имея?
«Мать» — называет меня, но ты назовешь ли «сестрою»?
В браке с супругом каким, посмотри ты, дочь Пандиона!

635 Ты унижаешь свой род: преступленье — быть доброй к Терею!»
Миг — и сына влечет, как гигантская тащит тигрица
Нежный оленихи плод и в темные чащи уносит.
В доме высоком найдя отдаленное место, — меж тем как
Ручки протягивал он и, уже свою гибель предвидя, —

640 «Мама! Мама!» — кричал и хватал материнскую шею, —
Прокна ударом меча поразила младенца под ребра,
Не отвратив и лица. Для него хоть достаточно было
Раны одной, — Филомела мечом ему горло вспорола.
Члены, живые еще, где души сохранялась толика,

645 Режут они. Вот часть в котлах закипает, другая
На вертелах уж шипит: и в сгустках крови покои.
Вот к какому столу жена пригласила Терея!
И, сочинив, что таков обряд ее родины, в коем
Муж лишь участник один, удалила рабов и придворных,

650 Сам же Терей, высоко восседая на дедовском кресле,
Ест с удовольствием, сам свою плоть набивая в утробу.
Ночь души такова, что, — «Пошлите за Итисом!» — молвит.
Доле не в силах скрывать ликованья жестокого Прокна, —
Вестницей жаждет она объявиться своей же утраты, —

655 «То, что зовешь ты, внутри у тебя!» — говорит. Огляделся
Царь, вопрошает, где он. Вновь кличет, и вновь вопрошает.
Но, как была, — волоса разметав, — при безумном убийстве,
Вдруг Филомела внеслась и кровавую голову сына
Кинула зятю в лицо: вовек она так не хотела

660 Заговорить и раскрыть ликованье достойною речью!
И отодвинул свой стол с ужасающим криком фракиец.
И змеевласых сестер зовет из стигийского дола.
Он из наполненных недр — о, ежели мог бы он! — тщится
Выгнать ужасную снедь, там скрытое мясо, и плачет,

665 И называет себя злополучной сына могилой!
Меч обнажив, он преследовать стал дочерей Пандиона.
Но Кекропиды меж тем как будто на крыльях повисли.
Вправду — крылаты они! Одна устремляется в рощи,
В дом другая, — под кров. И поныне знаки убийства

670 С грудки не стерлись ее: отмечены перышки кровью.
Он же и в скорби своей, и в жажде возмездия быстрой
Птицею стал, у которой стоит гребешок на макушке,
Клюв же, чрезмерной длины, торчит как длинное древко;
Птицы названье — удод. Он выглядит вооруженным.

 

Питер Пауль Рубенс (Peter Rubens). Терей, Прокна и Филомела.
Масло/Холст (1638)

Та же история звучит совершенно иначе из уст географа и историка Павсания, жившего между 110 и 180 годами н.э. Текст взят из знаменитой «Истории Эллады», которую некоторые наши современники называют первым в мире путеводителем. Павсаний упоминает о Филомеле в нескольких частях текста. Для удобства чтения здесь они публикуются последовательно.

Павсаний

История Эллады

Но дочерей не на счастье себе воспитал Пандион, и от них не осталось ему внуков-мстителей; дело в том, что для увеличения своей власти он вступил в родство с фракийским царем. Но для человека нет никакой возможности преступить пути, назначенные богом. Говорят, что Терей, будучи мужем Прокны, обесчестил Филомелу, поступив вопреки эллинскому закону, а затем, обращаясь позорно с девушкой, заставил женщин прибегнуть к необходимости отмщения ему.

Недалеко отсюда находится могила Терея, бывшего мужем Прокны, дочери Пандиона. Как говорят мегарцы, Терей царствовал в местности, так называемой Мегарские Паги (Ключи), а как я полагаю, и на это есть доказательства, — он правил в Давлиде, севернее Херонеи: в древности варвары занимали большую часть нынешней Эллады. Когда же Тереем было совершено преступление против Филомелы и (в ответ на это) женщины совершили свое, мстя ему в лице Итиса, (Терей погнался за ними, чтобы убить их, а они обратились в быстрое бегство, так что) Терей не смог их захватить. Он умер от собственной руки в Мегарах, и ему тут тотчас же насыпали могилу и приносят жертву каждый год, пользуясь для этой жертвы вместо ячменной муки (для посыпания жертвенного животного) мелким камнем; и они говорят, что тут впервые появилась птица удод. Женщины же прибыли в Афины, оплакивая то, что они испытали, и то, что они сделали в отмщение, и от слез умерли. И о них идет молва, что они были превращены в соловья и в ласточку, потому, думаю, что и эти птицы поют жалостно, подобно плачу.

Говорят, что здесь, в Давлиде, женщины угостили Терея мясом его собственного сына, и с этого времени у людей началось осквернение яств. Удод же, в которого, по сказанию, превратился Терей, по величине немногим больше перепела, только на голове у него перья поднимаются в виде гребня. Вызывает удивление то обстоятельство, что ласточки в этой местности не кладут и не высиживают яиц, и вообще ласточка здесь не делает гнезда под крышею дома. Фокейцы также говорят, что, даже обратившись в птицу, Филомела испытывает страх перед Тереем и его страной. У давлийцев есть храм Афины и древнее ее изображение; еще более древний деревянный ее ксоан, по их словам, Прокна привезла с собою из Афин.

( Перевод С. П. Кондратьева, по изданию 2002 г. )

Вызывает несомненный интерес факт, что в разных частях текста мы видим как возможную реалистическую составляющую — Терей кончает жизнь самоубийством, так и мифологическую — боги превращают его в удода.

Валерий Бабрий, поэт, проживавший на территории Сирии во II в. н.э., прославился пересказом басней Эзопа стихотворным слогом. Вот его назидательное повествование о дальнейшей судьбе сестер.

Бабрий

Соловей и ласточка

Летала ласточка вдали от сел людных,
И повстречала соловья в лесу дальнем.
Пел соловей печальную свою песню
Об Итисе погибшем на заре своего детства.
По голосу они узнали друг друга,
И стали разговаривать, летя вместе.
Сказала гостья: «Милая сестра, здравствуй!
Впервые после Фракии тебя вижу.
Всегда нас разлучает некий бог злобный:
Ведь мы еще в девушках росли порознь.
Давай-ка полетим в поля, к людским кровам,
И заживем с тобой в одном гнезде дружно,
Чтобы ты не для зверей, а для селян пела!
Зачем тебе, скажи, терпеть ночной холод
И жар дневной, который так томит тело?
Не прячься же, певунья, полетим вместе!
Покинь свой бесприютный лес: в людском доме
Живи теперь со мною под одной крышей».
Но сладкогласный соловей в ответ молвил:
«Оставь меня среди скал, где не живут люди,
И не зови меня из этих мест горных:
Афины преисполнили меня страхом,
И самый вид домов, самих людей близость
Во мне волнует память о былом горе».
[Разумная беседа, от толпы бегство
И близость муз — вот утешенье в злой доле;
Но тягостно, когда тебя в беде видят
Свидетели былого твоего счастья.]

 

Таким образом, рассказ, теряя свои детали, эволюционирует в басню, моралью которой, — а басня, как мы с вами знаем со школьной скамьи, без морали не живет, — становится не самая очевидная мысль из первоначальной истории.

В дальнейшем сюжет подхватывает Жан де Лафонтен, исторически более близкий нам пересказчик басен Эзопа. Правда, при этом начисто лишает его холиямба, поэтического слога Бабрия.

 

Жан де Лафонтен

Басня Филомела и Прокна
(Philomele et Progne)

ОднPhilomela_Prognaажды Прокна-ласточка летала
От города далеко, в лес, в поля,
И услыхала
Песнь Филомелы-соловья.

Тут Прокна вскликнула: “Сестра! Что с вами сталось?
Как поживаете? Сто лет не видно вас.
С тех пор, как в Фракии расстались,
Не помню, жили ль вы средь нас!
Что вы имеете в примете?
Не здесь же жить среди полей!”
“Ах! – отвечала Филомела ей.
Приятней для меня нет места в целом свете”.

“Как? Здесь? Прекраснейшее пенье
Дарить животным и зверям,
Да неотесам мужикам?!
Пред ними изливать восторги вдохновенья!
Нет! Прилетайте к нам, и в пышных городах
Пусть ваше пенье слух ласкает,
Тем более, что здесь, в лесах,
Вам все кругом напоминает,
Как никогда Терей, в порыве исступленья,
На ваши прелести свое направил мщенье”.

“Вот это-то воспоминанье,
Ответил Соловей,
Мне легче здесь переносить, в изгнанье;
А там, среди людей,
Я тосковала бы сильней!..”

 

Интересно и то, что русский поэт Константин Батюшков изложил басню Лафонтена чуть по-своему и, как утверждали некоторые его современники, очень личностно:

 

Константин Батюшков

Филомела и Прогна
Из Лафонтена

      Когда-то Прогна залетела
От башен городских, обители своей,
      В леса пустынные, где пела
         Сиротка Филомела,
         И так сказала ей
         Болтливая певица:
      «Здорово, душенька-сестрица!
Ни видом не видать тебя уж много лет!
         Зачем забыла свет?
      Зачем наш край не посещала?
Где пела, где жила? Куда и с кем летала?
         Пора, пора и к нам
         Залетом по веснам;
      Здесь скучно: все леса унылы,
         И колоколен нет».
         — «Ах, мне леса и милы!» —
         Печальный был ответ.
«Кому ж ты здесь поешь, — касатка возразила, —
         В такой дали от жила,
      От ласточек и от людей?
Кто слушает тебя? Стада глухих зверей
         Иль хищных птиц собранье?
Сестра! грешно терять небесно дарованье
         В безлюдной стороне.
      Признаться здесь и страшно мне!

Смотри: песчаный бор, река, пустынны виды,
       Гора, висяща над горой,
       Как словно в Фракии глухой,
На мысль приводят нам Тереевы обиды.
           И где же тут покой?»
— «Затем-то и живу средь скучного изгнанья,
           Боясь воспоминанья,
           Лютейшего сто раз:
           Людей боюсь у вас», —
       Вздохнув, сказала Филомела,
Потом: «Прости, прости!» — взвилась и улетела
           Из ласточкиных глаз.

                                                                                      1811

В этом поэтическом рассказе вполне осязаемо узнается стиль, который мы с детства помним из басен Крылова. Сам же Иван Андреевич попытался превратить миф о Филомеле в трагедию. Ее текст я здесь не привожу — он слишком велик, и для удобства пытливых душ он размещен отдельным постом. С моей точки зрения, трагедия Крылову явно не удалась: в ней слишком много вскриков, страданий и пафоса, которые быстро наскучивают. Насколько я знаю, эта трагедия до большой сцены не дошла, ну, и слава богу.

Не обходит легенду о Филомеле и Владимир Жуковский, опять же облекая ее в форму поэтической басни.

Владимир Жуковский

Сокол и филомела

Летел сокол. Все куры всхлопотались
Скликать цыплят; бегут цыпляточки, прижались
Под крылья к маткам; ждут, чтобы напасть прошла,
          Певица филомела,
Которая в лесу пустынницей жила
И в тот час, на беду, к подружке полетела
          В соседственный лесок,
Попалась к соколу. «Помилуй, — умоляет, —
Ужели соловьев соколий род не знает!
Какой в них вкус! один лишь звонкий голосок,
И только! Вам, бойцы, грешно нас, певчих, кушать!
Не лучше ль песенки моей послушать?
          Прикажешь ли? спою
          Про ласточку, сестру мою…
Как я досталася безбожнику Терею…» —
«Терей! Терей! я дам тебе Терея, тварь!
Годится ль твой Терей на ужин?» — «Нет, он царь!
          Увы! сему злодею
          Я вместе с Прогною сестрой
На жертву отдана безжалостной судьбой!
Склони соколий слух к несчастной горемыке!
Гармония мила чувствительным сердцам!..» —
«Конечно! натощак и думать о музыке!
Другому пой! я глух!» — «Я нравлюсь и царям!» —
          «Царь дело, я другое!
Пусть царь и тешится музыкою твоей!
Для нас, охотников, она — пустое!
Желудок тощий — без ушей!»

Прозаические же пересказы легенды, включенные в сборники под условным названием «Мифы древней Греции», не отличаются многообразием. Все они примерно суть одинаковы и привносят путаницу только в одном: кто из героинь превращен в соловья, а кто — в ласточку. Впрочем, обвинять авторов не приходится, так как разночтения мы встречаем и в более ранних источниках. С моей же точки зрения, более логично, что соловьем стала лишенная дара речи Филомела, а ласточкой с кровавым пятном на груди — сыноубийца Прокна.

Вот пример такого повествования из книги, знакомой нам с раннего детства.

 Николай Кун

«Легенды и мифы древней Греции»

Прокна и Филомела

Изложено по поэме Овидия «Метаморфозы».

Царь Афин Пандион, потомок Эрихтония, вел войну с варварами, осадившими его город. Трудно было ему защитить Афины от многочисленного варварского войска, если бы на помощь ему не пришел царь Фракии, Терей. Он победил варваров и прогнал их из пределов Аттики. В награду за это дал Пандион Терею в жены дочь свою Прокну. Вернулся Терей со своей молодой женой во Фракию. Там боги послали вскоре Терею и Прокне сына. Казалось, что счастье сулили мойры Терею и его жене.

Прошло пять лет со дня брака Терея. Однажды Прокна стала просить мужа:

– Если ты еще любишь меня, то отпусти меня повидаться с сестрой или же привези ее к нам. Съезди в Афины за сестрой моей, попроси отца отпустить ее и обещай, что она скоро вернется назад. Увидеть сестру будет для меня величайшим счастьем, это будет для меня даром богов.

Приготовил Терей корабли к дальнему плаванию и вскоре отплыл из Фракии. Благополучно достиг он берегов Аттики. С радостью встретил своего зятя Пандион, отвел его в свой дворец. Не успел еще сказать Терей о причине своего приезда в Афины, как вошла Филомела, сестра Прокны, равная красотой прекрасным нимфам. Поразила Терея красота Филомелы, и он воспылал к ней страстной любовью. Решил Терей овладеть Филомелой, но не хотел он действовать силой и употребил хитрость. Он стал просить Пандиона отпустить Филомелу погостить у сестры ее, Прокны. Любовь к Филомеле делала еще убедительней речи Терея. Сама Филомела, не ведая, какая грозить ей опасность, тоже просила отца отпустить ее к Прокне. Наконец, согласился Пандион. Отпуская свою дочь в далекую Фракию, он говорил Терею:

– Тебе поручаю я, Терей, дочь мою. Бессмертными богами заклинаю я тебя, защищай ее, как отец. Скорей пришли назад Филомелу, ведь она единственная утеха моей старости.

Пандион просил и Филомелу:

– Дочь моя, если ты любишь старика-отца, возвращайся скорей, не покидай меня одного.

Со слезами простился Пандион с дочерью; хотя тяжелые предчувствия угнетали его, все же не мог он отказать Терею и Филомеле.

Взошла прекрасная дочь Пандиона на корабль. Дружно ударили веслами гребцы, быстро понесся корабль в открытое море, все дальше берег Аттики. Торжествует Терей, теперь в его власти Филомела. Ликуя, воскликнул он:

– Я победил! Со мной здесь на корабле избранная моего сердца, прекрасная Филомела!

Не сводит глаз с Филомелы Терей и не отходит от нее во все время пути. Вот и берег Фракии, окончен путь. Не ведет в свой дворец Филомелу царь Фракии, он уводит ее насильно в темный лес, в хижину пастуха, и держит там в неволе. Не трогают его слезы и мольбы Филомелы. Страдает Филомела в неволе, часто зовет она сестру и отца, часто призывает великих богов-олимпийцев, но тщетны ее мольбы и жалобы. Филомела рвет в отчаянии волосы, ломает руки и сетует на свою судьбу.

– О, суровый варвар, – восклицает она, – тебя не тронули ни просьбы отца, ни его слезы, ни заботы обо мне моей сестры, ни горе невинной девушки! Ты не сохранил святости твоего домашнего очага! Возьми же, Терей, мою жизнь, но знай: видели твое преступление великие боги, и если есть еще у них сила, то понесешь ты заслуженное возмездие. Сама поведаю я всем, не боясь стыда, что ты сделал! Сама пойду я к народу! Если же не пустят меня уйти леса, что здесь вокруг, я все их наполню своими жалобами; пусть слышит мои жалобы вечный эфир небесный, пусть слышат их боги!

Страшный гнев овладел Тереем, когда услыхал он угрозы Филомелы. Выхватил он свой меч, схватил за волосы Филомелу, связал ее и вырезал ей язык, чтобы никому не могла поведать несчастная дочь Пандиона о его преступлении. Сам же Терей вернулся к Прокне. Она спросила мужа, где же сестра, но Терей сказал жене, что сестра ее умерла. Долго оплакивала Прокна мнимо умершую Филомелу.

Прокна с Итисом. Статуя работы Алкамена. Третья четверть V в. до н. э.

Миновал целый год. Томится Филомела в неволе, не может она дать знать ни отцу, ни сестре, где держит ее взаперти Терей. Наконец нашла она способ известить Прокну. Она села за ткацкий станок, выткала на покрывале всю свою ужасную повесть и послала тайно это покрывало Прокне. Развернула Прокна покрывало и, к ужасу, прочла на нем страшную весть от своей сестры. Не плачет Прокна, словно в забытьи блуждает она, как безумная, по дворцу и думает лишь о том, как отомстить Терею.

Были как раз те дни, когда женщины Фракии справляли праздник Диониса. С ними пошла в леса и Прокна. На склонах гор, в густом лесу, разыскала она хижину, в которой держал ее муж в неволе Филомелу. Освободила Прокна сестру и привела ее тайно во дворец.

– Не до слез теперь, Филомела, – сказала Прокна, – не помогут нам слезы. Не слезами, а мечом должны мы действовать. Я готова на самое страшное злодеяние, лишь бы отомстить и за тебя, и за себя Терею. Я готова предать его самой ужасной смерти!

В то время, когда говорила это Прокна, вошел к ней ее сын.

– О, как похож ты на отца! – воскликнула Прокна, взглянув на сына.

Вдруг смолкла она, сурово сдвинув брови. Ужасное злодеяние замыслила Прокна, на это злодеяние толкнул ее гнев, клокотавший в ее груди. А сын Прокны доверчиво подошел к ней, он обнял мать своими ручками и тянулся к ней, чтобы поцеловать ее. На одно мгновение жалость проснулась в сердце Прокны, на глазах у ней навернулись слезы; она поспешно отвернулась от сына, а от взгляда на сестру снова вспыхнул в ее груди неистовый гнев. Схватила Прокна сына за руку и увела его в дальний покой дворца. Там взяла она острый меч и, отвернувшись, вонзила его в грудь сына. Разрезали Прокна и Филомела на куски тело несчастного мальчика, часть его сварили в котле, часть же изжарили на вертеле и приготовили Терею ужасную трапезу. Прокна сама прислуживала Терею, а он, ничего не подозревая, ел кушанье, приготовленное из тела любимого сына. Во время трапезы вспомнил о сыне Терей и велел позвать его. Прокна же, радуясь своей мести, ответила ему:

– В тебе самом тот, кого ты зовешь!

Не понял ее слов Терей, он стал настаивать, чтобы позвали сына. Тогда вышла вдруг из-за занавеси Филомела и бросила в лицо Терею окровавленную голову сына. Содрогнулся от ужаса Терей, он понял, как ужасна была его трапеза. Проклял он жену свою и Филомелу. Оттолкнув от себя стол, вскочил он с ложа и, обнажив меч, погнался за Прокной и Филомелой, чтобы отомстить им своими руками за убийство сына, но не может он настигнуть их. Крылья вырастают у них, обращаются они в двух птиц – Филомела в соловья, а Прокна– в ласточку. Сохранилось у ласточки-Прокны на груди и кровавое пятно от крови ее сына. Сам же Терей был обращен в удода, с длинным клювом и с большим гребнем на голове. Словно у воинственного Терея на шлеме, так развевается у удода на голове гребень из перьев.

 ( по изданию 1984 г. )

История Филомелы неоднократно возникает как цитата во многих произведениях знаменитых авторов. Фактическое заимствование сюжетных линий можно найти у Шекспира в его ранней трагедии «Тит Андроник». При этом английский драматург делает свое произведение гораздо более кровавым, чем сочинение Овидия. Шекспир в своем повествовании не только вырезает язык бедняжке Лавинии, но и идет дальше, лишая ее обеих рук. Таким образом поруганная героиня не только не может рассказать о виновниках ее трагедии, но и, в отличие от Филомелы, вышить свою историю на покрывале. Правда, чуть позже она находит выход из ситуации, взяв в рот кисть, и таким образом поднимает занавес неизвестности. В самой же трагедии, как насчитали исследователи, четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные руки и один отрезанный язык.

Нет смысла приводить всю трагедию. Размещу только два маленьких отрывка, полный текст пьесы можно найти безо всякого труда в любом собрании сочинений Шекспира.

Уильям Шекспир

Тит Андроник (начало 1590-х гг.)

Тебя Терей, знать, некий обесчестил,
Язык отняв, чтоб выдать не могла.
Ах, вот, стыдясь, лицо ты отвращаешь.
О, несмотря на всю потерю крови,
Из трех отверстий бьющей, как из труб,
Оно зарделось, словно лик Титана,
Когда столкнется с облаками он.
Отвечу ль за тебя? Скажу ль — то правда?
О, если б сердце знать твое, знать зверя,
Чтоб душу облегчить, прокляв его!
Как печь закрытая, немое горе
Сжигает в пепел сердце, где живет.
Лишь языка лишилась Филомела
И вышила рассказ свой на холсте.
Но у тебя возможность эту взяли,
Хитрейшего ты встретила Терея:
Он отрубил прекрасные персты,
Что выткали б искусней Филомелы.
О! Если б изверг видел эти руки
Лилейные, когда они касались
На лире струн, как листья трепетавших
В восторженных и нежных поцелуях, —
О нет, он отрубить бы их не смог!

__

То место, где охотились мы вместе, —
О, лучше б не охотились мы там! —
Вот здесь оно описано поэтом,
Природой созданное для злодейств.
Убили мужа и за грех тот подлый
Ее двух братьев на смерть обрекли;
Мне руку отрубили для забавы;
Язык и обе руки, то, что рук
И языка дороже, — непорочность, —
Насильем отняли вы у нее.
Что вы сказали б, разреши я вам?
Стыд помешал бы вам просить пощады.
Так слушайте, как стану вас пытать:
Рукой оставшейся я вас зарежу,
Лавиния же таз меж двух обрубков
Возьмет, чтоб кровь преступную собрать
Со мной пирует ваша мать и Местью
Себя зовет, безумцем мнит меня.
Так вот, я в порошок сотру вам кости,
Из них и крови тесто приготовлю.
Из теста сделаю два пирога —
Два гроба для голов презренных ваших,
И вашу мать, бессовестную шлюху,
На славу угощу: пусть, как земля,
Она пожрет свое же порожденье.
Вот пир, к которому я звал ее,
Вот блюдо, что должно ее насытить.
Лютей, чем к Филомеле, к дочке были, —
Лютей, чем Прокна, буду отомщен.
Подставьте глотки. — Подойди, Лавиния.

(Перерезает горло Деметрию и Хирону.)

Кровь собери. Когда ж они умрут,
Я в мелкий порошок сотру их кости
И с этой скверной жидкостью смешаю,
Чтоб головы их в тесте том запечь.
Иди, иди, готовить помоги;
Пир более жестокий и кровавый
Хочу устроить я, чем пир кентавров.
Тащите их; как повар, постараюсь
К приходу матери сготовить их.

Во многих случаях Филомела упоминается как птица с прекрасным, но печальным пением. Имя собственное практически превращается в имя нарицательное. Использует его и Александр Сергеевич Пушкин, прекрасно знакомый с сочинениями Овидия и других древнегреческих и римских авторов. Лирическое стихотворение «К Делии», в котором упоминается «унылая Филомена», было написано в 1816 г., в лицейский период жизни Пушкина, и впервые опубликовано уже посмертно стараниями Владимира Жуковского.

Автограф А.С. Пушкина со стихотворением «К Делии»

Александр Пушкин

К Делии (1816)

О Делия драгая!
Спеши, моя краса;
Звезда любви златая
Взошла на небеса;
Безмолвно месяц покатился;
Спеши, твой Аргус удалился,
И сон сомкнул его глаза.
Под сенью потаенной
Дубравной тишины,
Где ток уединенный
Сребристыя волны
Журчит с унылой Филомелой,
Готов приют любви веселый
И блеском освещен луны.
Накинут тени ночи
Покровы нам свои,
И дремлют сени рощи,
И быстро миг любви
Летит,— я весь горю желаньем,
Спеши, о Делия! свиданьем,
Спеши в объятия мои.

Можно было бы еще долго рассказывать о различных упоминаниях легенды о двух сестрах, их супруге и убитом ребенке, но все же пора остановиться. Нам же следует помнить, что аллегорическое значение слова «филомела» — имя того, у кого отняли голос, не позволив высказать правду.

Спасибо всем, кто дочитал текст до конца!


Поделись с друзьями