Греция Киклады Материал к походу Полезное и занимательное Путешествия Слайдер Эгейское море

Лоренс Даррелл. Миконос и Делос. Отрывок из книги «Греческие острова»

Мемориальная доска с портретом Лоренса Даррелла на White Home на Корфу.
Мемориальная доска с портретом Лоренса Даррелла на White House на Корфу (photo by Boris Topolyansky).

В преддверии путешествия по Кикладам мы вновь с глубочайшим интересом обращаемся к книге английского литератора Лоренса Даррелла «Греческие острова» (“The Greek Islands”). Если предыдущие переведенные Старпомом главы были посвящены Сиросу и Серифосу, то сейчас мы представляем вашему вниманию новый отрывок о Миконосе и Делосе.

По своей насыщенности историческими отсылками и художественными оборотами этот текст сильно отличается от предыдущего. Вначале он даже может показаться слишком сложным для чтения. Тем не менее, предлагаем вам погрузиться в мир исследований, воспоминаний, переживаний автора и пройти с ним до конца этого небольшого путешествия.

Публикуемый отрывок будет крайне интересен всем, кто захочет посетить эти места. Мы очень надеемся, что многие отсылки, может быть, не вполне понятные нынешнему читателю, будут вами дополнительно исследованы и позволят погрузиться и в мир Древней Греции, и в современную для Даррелла эпоху.

Мы постараемся дополнить материал собственными фотографиями после того, как побываем в описываемых местах.

 

Ваш Борис Тополянский

 

Миконос — Делос

На первый взгляд, может показаться прихотью желание воспринимать остальные Киклады как двойное созвездие и разделять их на северную и южную группу. Любой, кто знаком с островами, однако, согласится, что оправданием этому служит то, что Тинос, этакий Лурд современной Греции, почти прилегает к Делосу — Лурду Греции античной. Ассоциативные круги (камни, упавшие в колодец греческой истории) расширяются согласно законам контрастирующих, но точно дополняющих друг друга магнитных полей; в центре одного — Аполлон и Древняя Греция, другого — Византий и эпоха, наступившая в 1828 году и породившая нынешнюю Грецию. В результате мы получаем правдивое и гармоничное изображение Греции из нескольких профилей, наложенных друг на друга подобно слоям гравюры. Если бы я поставил ножку циркуля на знаменитый монастырь Тиноса и описал круг, мне пришлось бы оставить за его пределами группу островов, состоящую из Андроса, Миконоса и Делоса; а также Сирос, Кифнос и Кею — острова, достаточно красивые и богатые историей, чтобы путешественник воспринял их не иначе, как сердце островной Греции, суть греческого переживания и познания мира. И он не ошибется. Именно здесь, на бурых и омытых волнами Кикладах, здесь и нигде иначе вы сможете постичь и впитать в себя этот неистовый ландшафт и оценить непрестанное брожение умов людей, населяющих острова.

Вечно живые типажи, ставшие узнаваемыми благодаря древнегреческим драматургам, все еще существуют здесь, на современной агоре, они не смешиваются в своих парадигмах: купцы и банкиры, авантюристы, моряки, судовладельцы, торговцы вином, маслом и фруктами, крестьяне, священники, поэты, бедняки — перед вами полный набор персонажей аристофановой сцены. Более того, каждый из островов с его характерными чертами и стилем изображен в греческом театре теней, который сегодня по всем признакам возрождается. Грандиозный цикл, посвященный приключениям Карагиозиса — современного эпического героя, будучи полным злободневных тем и политических аллюзий, становится чем-то большим, нежели уличные сценки из жизни Панча и Джуди. Новый Одиссей, этот заметно измельчавший герой нашего мира, похожий скорее на бродягу Чаплина, одерживает победу над турецкими владыками благодаря непревзойденному лукавству. Однако сатирический характер его реплик и репертуар шуток являются чисто аристофановыми по своей рискованности и пикантности. Вы непременно встретите этот театр на одном из островов, благо он каждое лето кочует по Кикладам с целым сонмом марионеток: корфиотами, зантиотами, критянами, визирами, агами — каждая из которых представляет собой утрированный образ, становясь символом конкретного места.

Среди стольких задач и велений, а на Кикладах путешественник не может позволить себе быть ленивым, дабы не пропустить важнейшее приключение, пожалуй, лучше всего начать с Миконоса — вероятно, самого туристического места, наиболее пострадавшего от резкого всплеска популярности и неправильных туристов (не спрашивайте меня, что значит «правильный», — я не знаю).

Со всех сторон и с некоторой долей основания вам будут говорить, что Миконос изжил себя, что он отодвинут на второй план, утоптан ногами верующих. Этих людей инертными толпами изрыгают огромные круизные лайнеры, следующие на Делос, который располагается по другую сторону пролива, в получасе пути. Медленной растянувшейся цепочкой, зачастую возглавляемые тучным членом туристического клуба с флажком в руках, немцы шествуют по Делосу, словно человеческая жертва культуре, которая перестала отождествлять себя со своими корнями. Их бледные сдобные лица жадно рыщут в прошлом в поисках утраченных ключей к настоящему. Тонны плоти, поджаренной на знойном солнце; их благочестие столь же трогает, сколь и раздражает. Миконос и Делос живут в круговерти их присутствия, но обычно лишь месяц или два в году, и не каждый день.

Что бы туризм ни сотворил с островом, Миконос необходимо увидеть. Его нельзя пропустить или осмотреть спустя рукава. Это все равно, что пренебречь Венецией из-за толп туристов или Фесом из-за вони базаров. Безусловно, несоизмеримость масштаба лишает сравнение смысла, тем не менее, не существует ничего подобного этим выдающимся кубистическим деревням с их порхающими тенями и слепящим кошмаром белизны — спутницы полуденных часов и сиесты. Его колоннады и вьющиеся улочки с домами, напоминающими собачью конуру, прорастающие из стен причудливые балконы из обветшалого крашеного дерева ведут все дальше вглубь, неторопливо заворачиваясь сами в себя, чтобы образовать лабиринты, запутать во всех мыслимых направлениях, пока путешественник не сдастся перед осознанием того, что он безнадежно потерялся в деревушке едва ли большей, чем Хэмпстед.

Белые аркады и часовенки повсюду вторят себе в одержимом ритме оригинальности и сходства, и, что само по себе чудесно, на Миконосе нет отголосков иных стран и архитектур — Венеции, Генуи и прочих. Все вокруг только-только создано, словно свежеснесенное пасхальное яйцо, и столь же красиво. Можно часами бродить по рынкам наподобие арабских базаров, увешанным коврами, парчой, одеялами, вьючными сумками, платками во всем их ошеломляющем разнообразии. Неослабевающая светотеневая перспектива сочетается с чувственными формами женской груди, находящими воплощение в куполах и апсидах, парусах сводов и голубятнях. Возьмите Пикассо, Бранкузи и Гауди, сплавьте их воедино и вы, быть может, получите что-то наподобие Миконоса, залитого вечерним светом, погружающегося в лиловую белизну на фоне иссиня-черного моря. Вы позабудете и немецких туристов, и дам, опаленных солнцем до фиолетового оттенка, вы позабудете все и будете просто любоваться, погружаясь в этот причудливый восточный базар ослепительного очарования. А в конце каждого витка той морской раковины, внутри которой вы находитесь, перед вами внезапно открывается гавань с ее приветливой чередой кафешек и трактиров, расположившихся под яркими навесами или уютно уместившихся в тени высокой шелковицы. Вечер — время узо, время после изнуряющего дня осознанного бездействия (в отличие от пустой траты времени), когда вы так нуждаетесь в этих тавернах. Фиолетовые, розовые, пурпурные, серые отсветы заходящего солнца на стенах в преддверии мига, когда мелькнет, прощаясь, зеленый луч, переливаются тем настойчивее, чем больше они дробятся в матовом стекле стакана с узо на столике перед вами. Это все равно что находиться внутри радуги.

С наступлением темноты небольшой городок становится еще более таинственным и обольщающим, независимо от типа освещения — будь то электрический свет, пышущие газовые фонари или безмятежные желтые светлячки керосиновых ламп; тени скачут и мечутся по неровным стенам. Ветер сжимает ваши губы, глаза, сомкнутые веки; он может подняться до визга или потонуть в стоне, напоминающем крик роженицы, но он никогда не прекращается — давит и отпускает, давит и отпускает, давит и отпускает ваши барабанные перепонки. Вы засыпаете, укутанные в кокон ветра, а на Делосе вы слышите его змеиный свист в выжженной траве. Его непрестанно изменчивое давление и бесконечный шепот кружат вашу голову и лишают ориентации в пространстве. Нигде, кроме Миконоса, вы не будете спать так сладко и беспробудно, этим глубоким сном раннего детства. А утром, как только вы распахнете ставни, ослепительная белизна вновь окутает вас как нежное прикосновение чуть влажных ресниц.

Здешняя архитектура не блещет изысками, не хранит отпечатка истории; грек-островитянин сам выстроил себе дом и, подобно морскому животному, создающему себе раковину, воспроизвел в нем противоположности, существующие в окружающей его природе: мистицизм и рационализм, аскетизм и чувственность. Прогуливаясь по деревушке, не вторящей ни какой-либо исторической эпохе, ни стилю, чудится, что так мог бы быть устроен лишь рай — беспорядочно и в то же время столь гармонично. Плоская геометрия здесь улетучивается, превращаясь в изогнутую поверхность. Маленькие квадратные коробочки домов являются подлинным выражением мироощущения островитян. Куда ни кинешь взгляд, всюду разрастаются и множатся крошечные часовенки, становясь безумным примером генетического деления; бесчисленно воспроизводящие сами себя перси, сливаются в единое целое, прилегая друг к другу подобно зубчикам чеснока или долькам апельсина; разделенные по тому же математическому принципу, что и зернышки граната, который кивает вам своей игрушечной короной поверх многочисленных садовых оград. Нет, сколько бы ни приезжало сюда галдящих и разбрасывающих сор туристов, маленький Миконос не подведет чужестранца. Образцовая чистота палитры и линий лишит его дара речи, ветер смутит его сон, черные морские пейзажи потревожат предчувствием смутных и неотчетливых по своей природе вещей, вещей, ради переживания которых он, вероятно, и оказался здесь… Остров не дарит уют и не стремится очаровать. Он обжигает вас как раскаленный утюг.

Все это тщательно взвешенные суждения, ибо не далее как в октябре 1976 года я побывал на Миконосе с парой французских друзей, никогда не видевшими его. Я был бледен от ужаса: только бы его красота не была обезображена, только бы его чистота не исчезла. Мои друзья были из тех, кто умел в полной мере испытать и оценить исключительные ощущения, которые остров мог им предложить. Но, с другой стороны, какого дьявола? Неужели я романтизировал это место, впервые оказавшись здесь в 1940, когда на десятки миль вокруг не было ни одного отеля? Я склонен к восторженности и преувеличению. Не станет ли Миконос станет худшим переживанием? Я страшился. Но ничего не изменилось, и остров по-прежнему был фактически безлюден. Вечером на прохладной набережной мы насчитали едва ли полдюжины таких же туристов, как мы. Это было чудом. Изумительными оказались и новые таверны; морепродукты, которые в них подавали, были в лучших традициях афинской кухни, а это что-нибудь да значит, стоит вам только вспомнить прибрежные ресторанчики у яхт-клуба в Турколимано, что в Пирее.

История Миконоса настолько скромна, что не может устрашить приезжего, и тем приятнее узнать эту малость. Всегда находящийся в тени легендарного Делоса, он словно Золушка среди прочих островов, даже сегодня. Здесь практически нечего смотреть, кроме гранитных глыб, едва покрытых выжженной травой, которую теребит порывистый, разгулявшийся ветер. По-видимому, остров когда-то весьма пригодился Посейдону, чтобы крушить черепа наиболее досаждавших ему гигантов. Еще более любопытным фактом является вторжение сюда ионийцев, принесших с собой культ Диониса. С тех пор на одной стороне местных монет чеканилась голова бога, а на другой — гроздь винограда. Вот собственно и все; в любом случае, краткую биографию этого разнузданного бога вина я поместил в главе о Наксосе, где он по праву считался одним из самых интересных персонажей.

Что же касается трехсот сорока маленьких православных часовен в столице, все они находятся в частной собственности и принадлежат семьям, которые в разное время владели поместьями на острове. Все они крошечные и, судя по их внешнему виду, подверглись истовому (con furioso) декорированию со стороны неуравновешенных монахов с сицилийскими корнями.

В фиолетовой белизне опускающихся сумерек, если вам случится сбиться с пути и забрести в одну из этих часовенок, вы можете вознести молитву богу лабиринтов, вдохновившему их создателей. А на рассвете, когда вы распахнете ставни, чтобы выйти на балкон кукольного домика, что вы арендовали на ночь, вас еще в большей степени опутает беспорядочная, но удивительным образом единообразная сеть взаимопересекающихся лестниц, вздымающихся перед вами: одни прерываются, прячась от взора, чтобы возобновиться чуть выше, другие внезапно заканчиваются, подобно оборванным стеблям растений. Вы будете восторгаться деревьями, прорастающими прямо из сердцевины домов, что, заботливо давая им простор, выстроены так, чтобы можно было развешивать постиранное белье прямо на ветвях. (А для чего еще нужны деревья?). Венчает весь этот вид фантастическое разнообразие колпаков дымовых труб и флюгеров, которые вертятся на ветру и щелкают лопастями, будто бы они китайские веера.

Миконос предложит вам своего рода прообраз красот, которые очаруют вас на менее взыскательных островах — на Поросе, Паросе или на увитом виноградной лозой Наксосе. Богатая история иных мест породила в них дешевую эклектику: смешение стилей, радующих глаз бесхитростной цветовой палитрой, белизной и морской синевой, и разобщенность форм — венецианские профили и карнизы, современные балконы, средневековые окна, бетонные мостовые… Не таков Миконос. Здесь вы проникаете в средоточие истинно первозданных форм с их исполинским стилем и луковками часовен, форм, украшенных не только напыщенными эллинистическими статуями классической эпохи, но теми первобытными фигурами женщин с рассеянными улыбками, которые населяют крошечный музей Акрополиса, коварные кикладские королевы в изгнании.

Если вы художник или поэт, вы ощутите, гуляя по острову ранним утром или поздним вечером при полной луне, ту частичку неимоверных природных сил, что придали идеальную форму персику и так точно выверили морскую звезду, апельсин или осьминога. Кажется, будто вы интуитивно постигаете назначение этого громадного, опустошительного, страждущего механизма, что мы зовем природой. Это в не меньшей степени верно для ужасающего, но знаменитого запустения Делоса, где на заброшенном гумне у ваших ног треплется солома, а вы поражаетесь тем усилиям, что человечество предприняло, чтобы оставить память о своей не такой уж большой значимости в местах, подобных этим голым островам, полосатым как муравьиные львы, разрушаемым сегодня лишь ветром, который носит тлеющие угольки отживших цивилизаций, пробуждая там и сям печальные отголоски прошлого. Здесь нет, или почти совсем нет, цикад, ибо цикады предпочитают прохладу и скрипичный аккомпанемент текущей воды. Но на холмах здесь встречаются дикие зайцы, такие же бурые, как сама земля, огромные и отличные на вкус, если вам доведется поймать одного.

Вероятно, мои в чем-то собственнические чувства в отношении Миконоса обусловлены тем, что я впервые увидел его в 1940 году, когда начиналась настоящая война. До этого мы долгое время жили в тени войны, всеми объявленной, но не начатой; почти на протяжении целого года линия Мажино находилась в состоянии бездействия, а Греция юридически оставалась нейтральной. Но вся Европа рассыпалась под нами, словно плот Одиссея, и мы знали это. Было лишь вопросом времени, когда нам предстояло пуститься вплавь. И уже расставания становились более мучительными и горькими, потому что предвещали последние прощания реальной войны. Никто не осмеливался надеяться, что сможет выжить. Все были уверены, что немецкие бомбардировки сотрут столицы Европы с лица земли буквально за пару часов. В эти сумерки европейской истории я попрощался с Генри Миллером, которого консул отзывал обратно в США. Я отправил почтой письмо, которое впоследствии стало послесловием к его «Колоссу Маруссийскому», а сам сел на вечерний корабль до Миконоса, где надеялся в тишине провести с женой две недели. В это время я начал постигать Грецию через призму своей дружбы с молодыми афинянами, являвшими собой замечательный сплав душ. Одни жили в нужде, другие были обеспечены, но все были наделены жизнелюбием греческой натуры. Каждый из них знал по четыре языка, и вся Европа лежала у их ног. Это были люди исключительной красоты и изящества, принадлежавшие тому типу греков, чей образ легко узнаваем на музейных монетах или в скульптурах. Богатые или бедные, они могли жить как набобы или бродяги, никогда не теряя при этом вкуса к жизни и не пасуя перед невзгодами. Эти молодые люди были воплощением образованности. Мне приятно вспоминать их, ведь каждый из них научил меня чему-то особому благодаря своему отношению к жизни и подлинной греческой сущности. Я думаю об Андре Номикосе, художнике; Стефане Сириотисе, высокопоставленном руководителе; Матсасе, дипломате; Сеферисе, поэте; Элитисе, поэте; Алексисе Ладасе, Питере Пэйне, и о многих-многих других. Стефан Сириотис на все лето скрылся на Миконосе со своей маленькой лодкой и жил практически в полном уединении, лишь иногда приезжая в маленькую деревушку, чтобы пополнить запасы чечевицы, риса и вина. В остальное время он вел жизнь морской птицы: плавал на отдаленных пляжах, читал, спал дни напролет, пока ему не пришлось вернуться в Афины к работе.

Восхищаясь одиночеством, я осознал тогда, что в каждом греке до времени таится монах, который пробуждается в пору невзгод и ушедшей юности; не только лишь преступники мечтают провести остаток своих дней в отдаленных монастырях. Именно Стефана я должен благодарить за то, что оказался на Миконосе и Делосе, где он был так щедр, что поведал мне о существовании двух крохотных пляжей — они все еще там и все так же безлюдны. Они, действительно, едва ли больше концертной площадки, но в их скалах есть выемка, где в прохладном влажном песке можно прятать провизию; маленький пляж уступами быстро уходит под воду, и, гребя на лодке, вы замечаете, как пристально и недружелюбно смотрит на вас остров Гекаты.

Я вновь открыл для себя этот крошечный уголок в 1966 году, применив те же хитрости, что Стефан показал мне в 1939. Я думаю, они сработали бы и сегодня. Возьмите Янко или Павло, или кого-либо из их семьи, поторгуйтесь о цене на лодку; много бензина вам не понадобится. Позаимствуйте у хозяина сумку, упакуйте в нее двадцать бутылок пива, немного ветчины, банку масла, большой ломоть хлеба и фрукты — все по отдельности. Попросите его отвезти вас в бухту Фурни и высадить у подножия покинутого Асклепиона. Строго говоря, на Делосе запрещено устраивать стоянки, но Аполлон сделал исключение для моей жены, проходившей период восстановления после серьезной операции, и даже гостеприимно встретил ее вечерним безмолвием и неповторимым закатом. Я немного схитрил, зная, что блюстители порядка рано ретируются (на Делосе нечего красть: все либо полностью руинизировано, либо слишком велико, чтобы тащить на себе). Янко вернулся вечером — создать видимость того, что он отвезет нас обратно, а на деле — чтобы угостить горячим кофе и супом из термосов. Затем он уплыл, и стражи порядка, вероятно, решили, что мы уехали с ним. Мы же распаковали свои спальные мешки и стали дожидаться восхода луны. Как тих и зловещ Делос ночью, со скользящими змеями и огромными зелеными ящерицами среди камней.

Мы плавали в море при восходящей луне, в полном соответствии с древними лечебными предписаниями Аполлона, а после, мокрые и озябшие, вернулись к теплому супу, ветчине и кофе. В полночь луна стала настолько ослепительной, что мы оба проснулись как от толчка, решив, что нас, вероятно, разбудил крик дикой морской птицы. Мы прокрались между руин. В колючей проволоке был лаз, через который можно было проникнуть на виллу проконсула, выстроенную каким-то давно почившим римским магистратом. Мозаичный пол украшала фигура то ли дельфина, то ли рыбы — сейчас уж не вспомню наверняка. Соль и пыль, веками усыпавшие изображение, почти стерли его. Как бы то ни было (захваченные фонари были нам не нужны: при свете луны можно было легко читать местную газету), я набрал ковш морской воды, выплеснул ее на пол, и внезапно орнамент проступил так явственно, словно фотография в проявочной кювете. Я до сих пор отчетливо помню, как появились глаза, пусть я даже и забыл, чьи именно — рыбы или дельфина. Полагаю, это все же была рыба.

В те времена Миконос был мало посещаем из-за плохого и непостоянного сообщения с Афинами, однако, это было тайное излюбленное место афинян, которое они ревностно хранили для себя. Для меня было честью вступить в этот маленький клуб избранных поклонников Миконоса, и я никогда не переставал испытывать благодарность к Стефану Сириотису за то, что он поведал мне о нем.

Странно вспомнить, до чего непрочной была связь в прежние времена: теперь можно позвонить даже в номер отеля! Из-за невозможности безопасно стоять на якоре и невообразимой толчеи ветра, приходилось перебираться на берег на шлюпке и, в случае отказа какого-либо отеля, искать пристанище «у местных», как это делают французские гиды. Подобные обстоятельства незамедлительно приводили к пылким препирательствам и приятным встречам. В моем случае меня приютила огромная косоглазая богиня по имени, как ни странно это звучит, Поппея, выглядевшая как сицилийская мама прямиком с Этны. Но прежде я был обезоружен и покорен ее мужем Янко, который влил в меня стакан узо, дабы успокоить мои нервы перед тем, как препроводить в свой небольшой дом. Из-за всей этой суматохи и прений уже позже я обнаружил, что в избытке хитрости он обманул сам себя, и я доплатил разницу. В итоге я расположился на чистой уютной койке среди тощих цыплят и питался в таверне под развесистым тутовым деревом. Именно лодкой Янко я пользовался, и именно при его соучастии наслаждался приключениями на Делосе.

 

Львиная терраса на Делосе (конец VII века до н. э.). Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Terrace_of_the_Lions_03.jpg Автор: Bernard Gagnon

 

Эта грандиозная чета жила в счастье и гармонии, крича и поругиваясь друг на друга сутками напролет. Когда в течение дня они пересекались, идя каждый по своим делам, что случалось многократно, поскольку дом был небольшим, они никогда не упускали возможности звонко шлепнуть друг друга мозолистой ладонью пониже спины. Так, вероятно, жил Зевс со своей Герой в давние времена. Смех и ликование их были заразительны; вся округа оглашалась их хохотом и фырканьем. Их союз был именно тем, что Шекспир метко называл «соединеньем двух сердец» [У. Шекспир, «Сонет 116» в пер. С.Я. Маршака — прим. пер.]. Увы, эта поразительная пара пропала из виду, и никто не знает, что с ними случилось. После войны их дом разрушился, и они так и не вернулись в него. Я искал их в 1966 году, но, чтобы нелегально пробраться на Делос, мне пришлось иметь дело с более молодым и проворным Янко. Раскидистая шелковица все еще была там, и таверна разрослась в довольно большое заведение с отличными ценами, хотя уже при новом хозяине.

О Делосе как таковом писать трудно, так как это больше чем просто остров. Наполовину банк, наполовину святилище, он воплощает собой неповторимый греческий дух, в котором уживаются своего рода возвышенный эгоизм и желание оградить себя от материальных потерь и прочих несчастий. Более того, в разное время суток остров кажется разным: когда банкиры отправляются домой, древние боги выходят насладиться лунным светом. Делос — это Уолл-стрит античного мира, и первое, что изумляет путешественника, — отсутствие какой бы то ни было гавани в этом крупном морском пакгаузе, бывшем столь важным перевалочным пунктом между Европой и Азией. Должен признаться, ни одно из слышанных мной объяснений превосходства Делоса как морского узла не звучит убедительно; отсутствие хорошей гавани действительно остается загадкой. Французы с начала века разбирали остров по кусочкам и со свойственным им усердием раскопали и практически полностью идентифицировали отдельные здания и храмы этого огромного торгового комплекса, не имевшего порта. В его коммерческой важности сомневаться не приходится, но как можно было доставить такой объем товаров на берег, хранить их, перегружать и отправлять дальше?

Вот какое объяснение предлагает моряк и исследователь Эрнл Брэдфорд:

Делос, от которого кольцами расходятся Киклады (круги) [Kukloi в пер. с греческого — круги. Прим. пер.], был создан природой как сердце мореходного мира. Как такой маленький остров, не имеющий естественных ресурсов, стал тем, что он есть? Ответ на этот вопрос даст любой моряк. Делос — последняя и лучшая якорная стоянка между Европой и Азией. С востока остров прикрыт Миконосом, с севера — Тиносом, а с запада — Ринией. При взгляде на карту становится очевидным, что прямой морской путь из залива Нафплио (с Аргосом во главе) пересекает параллель 37° 10′ к северу от Патиноса и Самоса. Прямо посередине торгового пути между Дарданеллами и Критом. Порой, точкой притяжения торговли могут стать религиозные центры вроде Рима или Лурда, но чаще всего именно там, где процветает коммерция, и возникают храмы. Торговцы во все времена жаждут обеспечить себе гарантии и благополучие в обоих мирах.

Все это справедливо, но когда вы ошвартовываетесь в крохотной гавани Делоса у старого мола, будь то в шлюпке или на круизном лайнере, вы понимаете, что едва ли здесь можно было на регулярной основе безопасно размещать множество товаров — по крайней мере, то количество, которое считалось обычным для крупного хранилища античного полиса. Весь пролив между Ринией и Делосом — довольно ненадежное место, и неизменно нужна вместительная гавань, которую можно было бы использовать для хранения и пересылки большого количества товаров. Все становится еще необъяснимее, стоит только подумать о чудесных портах близлежащих островов: почти всюду там гораздо более спокойно и безопасно. Любой, кто проводил зиму в Греции и оказывался пойманным в ловушку на островах, задастся вопросом, что же происходило с гаванью Делоса в зимний сезон, когда Борей стремительно набрасывается на пролив, отделяющий остров от Ринии, и превращает море в пенные буруны? Из-за ветра можно на день-другой оказаться запертым на Миконосе даже в летние месяцы.

Не меньше сбивает с толку связанная с островом мифология, в частности относящаяся к рождению Аполлона. Лето, его родительница, прячась от гнева Геры, в конце концов нашла убежище здесь, или же на близлежащей Ринии, которая, как и Делос, отождествляется с островом Ортигия (Квейл) — название, встречающееся и в Греции, и на Сицилии. «…и родить собра­ла­ся боги­ня. Паль­му рука­ми она охва­ти­ла, коле­ни упер­ла В мяг­кий ковер луго­вой. И под нею зем­ля улыб­ну­лась. Мальчик же выско­чил на́ свет. И гром­ко боги­ни вскри­ча­ли. Тот­час тебя, Стре­ло­вер­жец, боги­ни пре­крас­ной водою Чисто и свя­то омы­ли и, белою тка­нью повив­ши, — Новою, сде­лан­ной тон­ко, — рем­нем золотым закре­пи­ли» (из Гомеровского гимна [«К Аполлону Делосскому», пер. В.В. Вересаева — прим. пер.]).

Право же, та еще путаница, ибо количество атрибутов, приписываемых Аполлону, разрастается до такой степени, что вы едва ли сможете соотнести его с Делосом, как бы вы ни сопереживали бедной Лето. Аполлон был богом на все случаи. Его связывают с искусством прорицания и, соответственно, с Дельфами, хотя главным образом он был богом света. Новое же название острова — Делос вместо Ортигия, что означает «сияющий», — было призвано подтвердить легенду, будто остров осветил пылающий луч бога. И далее, словно чтобы еще больше досадить нам, специалисты упоминают о некой священной роще Ортигия подле Эфеса, где, согласно некоторым версиям, и появился на свет Аполлон… Как бы то ни было, он был божеством солнца, хотя и не самим солнцем, коим был Гелиос. Феб — блистающий, Ксантус — светлый, Хризосомес — златокудрый — эти эпитеты оправдывают чудесный юношеский облик, который свойствен всем его скульптурным изображениям. Вероятно, присущи были Аполлону и врожденные рефлексия и печаль, поскольку «любы ему ухо­дя­щие в небо вер­ши­ны, хмурые горные пики, волнами омытые нависшие брежные скалы». В этом заключалась пророческая ипостась его многогранной природы, ибо не стоит забывать, что он был дитя любви.

Под его благодатным светом созревали плоды, и первые урожаи на Делосе посвящали Аполлону. Посвящают их и до сих пор, но теперь уже Деве Марии или местному святому. В наши дни можно увидеть подношения — фрукты, масло для лампад — в каждой крошечной придорожной часовне по всей Греции. В сущности, Аполлон был подобен любому нынешнему святому и истреблял мышей и саранчу, которые грозили урожаю. Как ни странно, стаи саранчи до сих пор доносит сюда из африканских пустынь, хоть и не в прежнем разрушительном масштабе. Мне довелось дважды наблюдать их небольшие нашествия, одно из них на Родосе, что стоило острову нескольких акров выжженной травы и пережитой тревоги. Как именно Аполлон справлялся с вредителями за неимением керосина, в мифологической энциклопедии издательства Ларусс, этом незаменимом справочном фолианте, где одно перечисление дарований Феба занимает несколько страниц убористой печати, не сказано.

Небольшая гора Кинф, столь чарующая при свете луны, днем кажется ненастоящей, словно вылепленной человеком для какой-то загадочной и до сего времени неизвестной цели.

Что же касается озера, чем меньше о нем будет сказано, тем лучше, поскольку оно полностью высохло. Тем не менее, один блюститель порядка как-то сказал мне, что после редкого зимнего дождя можно услышать характерные голоса квакш, доносящееся из древних цистерн. Огромные изумрудно зеленые ящерицы здесь важно вышагивают и снуют по камням, словно это их собственность. Таинство рождения Аполлона свершилось на северном склоне горы Кинф, под раскидистой финиковой пальмой, и бесплодная земля в тот же миг оросилась ручьями, покрылась цветами и фруктами, а священные лебеди начали кружить над водами заповедного озера. Узнав, что с этого самого момента пальма становится символом Аполлона, невольно задаешься вопросом, а была ли она столь редка в античной Греции? Так, пораженный красотой Навсикаи, Одиссей приводит сравнение: «Близ алтаря Аполлона на Делосе в давнее время Видел такую же я молодую и стройную пальму» [пер. с древнегреческого В.В. Вересаева — прим. пер.]. Священные птицы сегодня также покинули эти места.

Обычное место высадки туристов, прибывающих с Миконоса, — священный порт. Это небольшое пространство к северу от места, известного как античная торговая гавань, удобство которой легко оценить при взгляде на расположение руин складов, зернохранилищ и причалов. Святилище храма Аполлона находится на удалении от моря, в 200 ярдах от маленькой пристани, и примыкает к древней агоре Компеталистов, что вблизи старого порта. Планировка площади выглядит солидно, и, должно быть, когда статуи, как им и положено, стояли вертикально, атмосфера здесь была величественной. Среди статуй выделялся гигантский колосс самого Аполлона, привезенный с Наксоса и в то время, очевидно, считавшийся технологическим чудом, о чем можно судить по надписи на постаменте: «Я создан из единого мрамора, статуя и основание». Правомерно ли уловить в этом оттенок роскоши? Был ли это богатый подарок Гильдии банкиров Наксоса? Как бы то ни было, руины, наряду со всем прочим, одержали верх и над этим произведением искусства. Статуя ныне представляет собой обломки; один фрагмент лежит вблизи храма Артемиды, нога хранится в Лондоне, а рука — в музее Делоса. «Нужна сила воображения, чтобы воссоздать святилище в его истинном виде», — сказано у одного из современных писателей. Справедливо, особенно когда речь идет об устремленной ввысь бронзовой пальме, в тени которой стояла огромная фигура Аполлона.

Если по какой-то причине вас не устраивают реликвии и ассоциативный ряд, связанный с главным богом-героем острова, ощущение чуда и восторга вновь наполнит вас, стоит лишь немного пройти на север от священного озера, к небольшой группе тонкотелых Микенских львов, приготовившихся к прыжку и залитых жестким светом солнца. Присущий фигурам архаичный стиль указывает на их родство с иранским гепардом, и, хотя количество львов заметно сократилось по прошествии времени и из-за вандализма (изначально их было девять), пять фигур все еще держат ряд и, ощерившись, в позе наизготовку, приветствуют приближающегося путника. Гармония и поэзия места мгновенно восстанавливаются, и вы забываете о гильдии банкиров, которая, вероятнее всего, и заказала эти скульптуры, ибо высечены они из того же наксосского мрамора, что и статуя Аполлона.

В дневные часы на Делосе вас будет преследовать смутное беспокойство; как вы заметили, ночь я исключаю. Суть этого беспокойства в вечном поиске разгадки тесной связи явно существовавшей в древнем мире между богатством и культом, счетной палатой и храмом, в тени которого она вела свои дела. Возможно, где-то есть трактат о банковском деле Древней Греции и его теории ценностей, который проливает свет на эту ритуальную взаимосвязь материального и сверхъестественного. Эта связь прослеживается даже в современных культурах; полагаю, что инстинкт накопления стар как сама история и пронизывает все эпохи: от каменного, бронзового и железного века до Средневековья, кристаллизуясь в жреческо-банкирских домах тамплиеров и далее — в Ост-Индскую компанию и «Чейз Манхэттен Бэнк». Таким образом, храмы, существовавшие в пределах сакральных мест вроде Дельф или Делоса, могут правомерно восприниматься как своего рода источник духовных сил, позволяющих сдерживать влияние зла, невезенья и даже противиться вековечным алчущим рукам, ждущим удобного момента, чтобы наброситься на оставленное без присмотра сокровище.

Вероятно, для первобытного человека в качестве богов-защитников выступали деревья, священные рощи и магические ограждения, отгонявшие злых духов. Но в чем заключалось его сокровище? Возможная кража чего внушала ему такой страх — может быть, таинства огня? Давая волю фантазии, предположу, что деревья со временем трансформировались в гермы — столбы с навершием из скульптурных голов, сторожившие перекрестки в городах и частных владениях и разделявшие охранительные обязанности с ларами и пенатами. В дальнейшем магическая сила воплощалась в изваяниях божества, затем в его обители — храме.

Как бы то ни было, требовалась истинная вера в то, что храмовые боги были благосклонны к материальным ценностям; они приносили удачу и даровали начинаниям попутный ветер при условии, что сами получали свою долю в виде драгоценных камней, скульптур или плит. В этом смысле современные американцы с их откровенным признанием, что материальные ценности святы, очень похожи на древних греков, которые, подобно нынешним греческим крестьянам, обещали преподнести в дар местному святому (в прежние времена — Аполлону) золотую или бронзовую ветвь, если он милостиво поможет кораблям счастливо вернуться из Сирии. Древнее абсолютное суеверие в наши дни хоть и больше завуалировано, но никуда не делось. Тем не менее, неверно, что ежегодные отчеты крупнейших банков США начинаются со слов: «Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, Аминь. Как писал поэт Китс, господа: “Краса есть деньги, деньги — красота…”» [каламбур на основе стихотворения Джона Китса «Ода к греческой вазе»: «Краса есть правда, правда — красота» (пер. В. Комаровского) — прим. пер.]. В этом нет ни слова правды.

В полдень на Делосе сухой островной ветер опаляет губы и сердце, заставляет трепетать бурую траву и шелестит среди руин. Снаружи, за пределами священной гавани, мельтеми будоражит воды пролива, пока они не начинают закипать белой молочной пеной. Вам придется терпеливо ждать, пока он не начнет спадать и совсем не утихнет к ранним сумеркам, прежде чем сесть на корабль и отправиться на Миконос. С приходом вечера диковинная фараонова бронза и зеленые огни словно начинают заигрывать с древним Серапиумом, вызывая в памяти скорее не бело-синюю кикладскую палитру, но выцветшие тона Нильской долины. Едва ли найдется божество, не обретшее здесь своего места, ибо торговцы и моряки привезли сюда верования со всего Ближнего и Среднего Востока. На Делосе создавались все условия, чтобы пришлый люд чувствовал себя здесь как дома, что способствовало процветанию торговли. Могущественный чудесный город со всеми удобствами, присущими его свободному порту, побуждал оседать в этих местах мастеров ювелирного дела, кузнецов и резчиков. Работы здесь хватало на всех. И лишь маленький вопрос о неподходящей гавани по-прежнему не дает мне покоя.

Прогуливаясь в сумерках в ожидании мига, когда над водой появится рдеющая ярко-бронзовая луна, отчетливо ощущаешь меланхолию, разливающуюся из этого великого оссуария — расколотой белизны нагроможденных и раздробленных камней. Глаз повсюду упирается в запустение: ничего цельного, ничего воздвигнутого, ничего завершенного. Проклятия гения и истории объединили свои силы, дабы обрушить свою месть на исторического человека — человека алчного, человека торгующего. Месту, которое археологи соотнесли с различными божествами и их территориями, свойствен тот же хаос, который упоминает Павсаний, описывая Акрополь: не отличающаяся благородством мешанина предметов религиозного обихода, грязного оплывшего воска, разбитых украшений, пыльных перьев, ржавых доспехов, сломанных стрел — все растерянное, выброшенное, забытое, практически лишенное исторической значимости. Охарактеризуй Павсаний так же Делос, мы получили бы нечто подобное описанию Афинского Акрополя. Хотя… Жаль, что на Делосе нет макета, выполненного каким-нибудь архитектором, который послужил бы путеводителем, ведь благодаря многолетней кропотливой работе французов мы знаем об этом археологическом памятнике и его истории почти все, и его местоположение точно определено.

Но меланхолия остается. Целая цивилизация, пусть и не столь долго существовавшая, исчезла здесь, рассыпавшись на осколки. Уцелели лишь тонкотелые архаичные львы и святилище Диониса с фризом и фаллосами, как напоминание о том, что, несмотря ни на что, остров некогда полнился древнейшими отголосками и поразительным Аполлоновым светом.

Есть и другая загадка, по крайней мере, для меня: дважды естественный магизм острова был подкреплен формальным актом очищения и удалением с острова всего, что было связано со смертью (например, могил) и равным образом с жизнью. Рождение и смерть были официально изгнаны отсюда, и умерших и рожениц принял соседний остров Риния. Должно быть, существовала веская причина, чтобы даровать Делосу это запоздалое бессмертие. Мне не довелось пока встретить удовлетворительное тому объяснение. Было ли это простым экономическим решением, нацеленным на усиление магии места? Исторический разрыв между двумя очищениями составляет более века, и, безусловно, тому есть серьезное основание. Не исключено, что решение об очищении было принято после какого-то тяжкого греха, совершенного здесь. Это могло быть актом искупления либо созидания во имя возрожденного могущества. В путеводителях очищения упоминаются без малейшего трепета, но в самом их факте содержится нечто исключительно важное. Что на самом деле за ними стояло? Мы не знаем.

Именно мудрый Писистрат, в бытность свою афинским тираном, первым решил очистить священное место рождения Аполлона. Случилось это в 543 году до н.э. Второе очищение, усилившее магическую силу места, произошло в 426 году до н.э. В то же время был провозглашен новый закон, запрещавший рожать и умирать на острове — воистину, жутковатый вид бессмертия! Невозможно поверить, что подобные решения были продиктованы исключительно коммерческими интересами, хотя не приходится сомневаться в огромной экономической мощи этого места, не имеющего гавани. Здесь, под защитой религиозных святынь, торговал и, вероятнее всего, хранил банковские активы весь Левант. Полагаю, читатель представит ситуацию, сходную с могущественным положением современной банковской системы Швейцарии, которая зависит от денежных перечислений извне, совершаемых с гарантией секретности. Все эти баснословные суммы, о которых мы читаем, основаны только на доверии; они не могут быть подтверждены на бумаге, потому что с юридической точки зрения не существуют. Если завтра швейцарский банк решит украсть все состояние какого-либо миллионера, последний не сможет рассчитывать ни на какую правовую защиту. И все же банки этого ни разу не совершали и никогда не совершат… Вся хрупкая система держится лишь на непререкаемом авторитете. По всей вероятности, Делос в античности обладал такого же рода финансовой силой.

Однако невозможно отрицать историю; время стирает все. Делос пришел в упадок, его чары ослабели и иссякли. Сейчас мы видим его таким, каким его увидел бы Павсаний: в те дни остров был практически не заселен, за исключением хранителей священного храма. Но сам храм уже опустел: бог умер, как и все остальные, и мир переключился на иной вектор. Ничто не способно было обратить эту перемену. Самым унизительным из всего оказалось то, что когда Афины, согласно свидетельству Филострата, решили распродать все за бесценок, они не могли найти покупателя.

Поприветствуйте безглавую Исиду на пути к священному холму; остров был открыт любому вероисповеданию и любым убеждениям. Меж прочих руин здесь даже можно обнаружить следы небольшой синагоги более поздней постройки. Вы испытаете странное чувство грусти, когда ваша лодка отчалит и начнет обратный отсчет 2-3 морским милям, отделяющим вас от Миконоса, где все исполнено безмятежности и спокойствия, где беспрестанно вертятся серые крылья бесшумных ветряных мельниц, ибо ветер не стихает ни на секунду. Там, сидя в кафе на набережной, вы поймаете себя на том, что ваши мысли время от времени уносятся к этому пятну на фоне неба — Делосу. Но тайна и тревожащее эхо остаются. В крошечном музее я видел плиту эпохи христианства в память об умершей девочке. Надпись гласила: «Я сплю, но сердце мое бодрствует».

Вероятно, самое время упомянуть одного старого, глубоко почитаемого современниками человека, который исчез с исторической сцены острова. Это был пожилой крестьянин, Йоргос Поликандриотис, с которым я повстречался на берегу моря. Он поведал мне, что начал сотрудничать с Французским институтом, помогая в их первых раскопках на Делосе. Через некоторое время он изучил гончарное дело и вазовые формы и неожиданно открыл в себе талант реставратора керамики. «Едва ли на Делосе или здесь найдется амфора, которую я бы не собрал заново своими руками», — говорил он мне. Он работал до самого преклонного возраста, пока не село зрение, что сильно его огорчило. Казалось, его старые руки все еще хранят следы глиняной пыли, накопившейся за долгие годы работы с драгоценными черепками и склеивания их воедино: словно они впитали в себя этот мягкий мелообразный налет, столь характерный для самих амфор. Именно ему Афинский Археологический Институт посвятил двадцать первый том, систематизирующий находки Делоса. Достойная дань старому помощнику.

В центральной группе Кикладских островов расстояние между ними столь невелико, что вы идете скорее по визуальным ориентирам, чем по звездам. Берег виден практически всегда, за исключением разве что зимних месяцев. Вы движетесь от очертания одного острова к очертаниям другого, постоянно подгоняемые дружными ветрами, которые заставляют петь ванты и скрипеть такелаж, или же превращают большой пассажирский корабль в звучащую аэродинамическую трубу, но которые в сезон пассатов благодатно стихают на закате солнца. Какое наслаждение после знойных дней путешествовать ночью, под россыпью разновеликих звезд. Тихий плеск воды и мерный скрип корабля, рассекающего носом ленивые волны, превращает ночь в огромную Эолову арфу созерцания, порожденную этими убаюкивающими звуками. А затем воздух неожиданно оглашается сигналом, и корабль гудит и рокочет словно бык, огибая темный мыс, и дрожащие, раскинувшиеся сетью огоньки подсказывают вам приближение гавани, и от этого мрачного звука сердце начинает колотиться как от Судного гласа.

© Lowrence Durrell «The Greek Islands», 1978 / Лоренс Даррелл «Греческие острова», 1978

© перевод Ирина Билик, 2018. Специально для sailway.ru

Любое использование перевода возможно только с разрешения владельца ресурса.

Поделись с друзьями